поиск по сайту

RSS-материал

Проекты CRM Документы


Яндекс.Метрика

Яндекс цитирования


Ливенцов С.О. По воспоминаниям казаков: Восстание в станице Гниловской в 1918 году; Нижний Дон после Гражданской войны.

Ливенцов Сергей Олегович,  Ростов-на-Дону

 ***

(по рассказам казака хутора Семерникова станицы Гниловской Евстратова Михаила Орефьевича и других стариков Гниловской станицы, помнивших эти события)

 

 Восстание в ст. Гниловской в 1918  г.

    Восстание в станице началось поздно. Сказывалась близость к рассаднику большевизма -  городу Ростову. Но станица начала сражаться с красными еще в начале 1918 г., еще когда Добровольческая Армия не ушла с Дона.

    В начале февраля 1918 года Добровольческая армия стала откатываться от Таганрога к Ростову. На станичном сборе, где казаки колебались, сражаться ли с красными или держать нейтралитет (как и везде на Дону), с яркой проповедью выступил священник Преполовенской станичной церкви о. Алексей Часовников (родственник известного много позднее командира воссозданного 96 Донского казачьего полка П.М. Молодидова). О. Алексей ободрил колеблющихся и настроил казаков сражаться. Артиллерейская батарея поехала по железной дороге на станцию Хопры, конница пошла Чалтырской балкой, а пехота в пешем строю напрямую степью на Салы. С войсками Рудольфа Сиверса 14 февраля 1918 года столкнулась  под Салами пехота. Захваченные ранним утром врасплох, красногвардейцы побежали через балку на другой край села. А как рассвело, увидели, что казаков мало – всего полторы сотни.

    У Сиверса служили фронтовики. Взяли они казаков в пулеметы. Тикали казаки по чистому полю. Погибло их 40 человек. Остальные спаслись.

Батарея, доехав до Хопров, замитинговала и повернула обратно. Не участвовала в бою и конница. Из мести красные не дали похоронить убитых. И лежали они в поле до весны, аж до конца марта. Потом все-таки разрешили их похоронить - зарыли их на Нижнегниловском кладбище,  справа, недалеко от входа.

Ливенцев С.А. на фото стоит слева. 1 января 1915 г.

Об участии добровольцев в бою под Салами наши старики и не заикались, несмотря на литературные опусы невесть как уцелевших белых офицеров.

    Итак, красные заняли Гниловскую и пошли на Ростов. Роман Гуль говорит, что священника о. Алексея в отместку за то, что он поднимал казаков на борьбу, красные расстреляли. А наши деды говорят, что он умер в 1919 году от тифа.

            Председателем ревкома избрали местного казака Федора Богачёва. Изъяли всех коней, оружие и амуницию. Начались повальные расстрелы за участие в боях против красных -   расстреляли десятую часть мужского населения станицы. Части Сиверса состояли из фронтовиков — потому  и реквизиции и расстрелы коснулись только активных участников сопротивления,  зато прибывшие с обозом анархистские отряды Маруси (закончившие свой путь на Верхнем Дону) и прочие занялись повальным грабежом всего: от сена для лошадей  до сала для людей. С этими реквизициями и грабежами бедность пришла на базы казаков.

    Новая власть приказала поделить станичный луг с батайскими иногородними крестьянами. Вечно они зарились на займище. Когда в 1740-х гг. по займищу (на пушечный выстрел от Дона) проходила граница между Турецкой и Российской Империями, то защищали ее одни казаки. А как отдали турки Кубань России, так зловредные батайцы скрипели от зависти на пойменный луг станицы Гниловской. Для ведения переговоров к батайцам послали 4-х человек. Что там произошло, неизвестно, но в результате трое казаков были убиты, а четвертому, сыну священника  Серафиму Дьяконову, выкололи глаза.

    Уже и апрель пришел, а унижения, грабежи и расстрелы продолжались. Уже и заплавцы (сом на паперти ощенился) восстали, уже штурмовали Новочеркасск, а в Гниловской было все так же беспросветно. Каждый день расстреливали. Или в балке возле Гипсового завода, или на «стрелке» (месте расхождения Дона с Мертвым Донцом).

 

    24 апреля 1918 года дула сильная верховка. Трое красногвардейцев повели на «стрелку» расстреливать урядника х. Мокрый Чалтырь Пономарева. Перешли Донец вбродь, расстреляли, тяжело поднимались обратно в гору. Выйдя из проулка, остановились покурить. Закурив, стали хвастаться,  кто куда расстреливаемому попал и гоготали. За невысоким каменным тыном прятался казак Маштаков, сжимал в руке сохраненную, не реквизированную шашку. Не выдержал, перемахнул через тын и перерубил всех шашкой. Далее уже ходу назад не было: моментально на колокольню -  бить в набат. Нужен был только толчок, поднялась вся станица. Разгромили правление, арестовали председателя ревкома Богачева, выставили охранение со стороны Ростова, снеслись по лугу с восставшими казаками Черкасского округа. А вскоре был взят Новочеркасск, за ним Ростов. Председателя ревкома Богачева заставили отчитаться на станичном сходе и затем расстреляли.

   (При Советской власти на месте расстрела Богачева долго висела мемориальная доска белого мрамора. Вышеупомянутый  П.В. Молодидов осенью 1991 года пришел к родственникам Богачева, долго с ними беседовал, затем они, самолично, просили местные власти снять Мемориальную доску. Ее сняли и больше так и не видели.

Вот такие витки у истории. А подворье Маштакова сохранилось до сих пор).

    Затем казаки стояли фронтом против Батайска и Азова, где командовал комкор Жлоба. 18 июля 1918 года стали переправляться от Елизаветинской на пароме. Когда паром вышел на стремнину, то из-за перегруза и неустойчивости  перевернулся. Казаки в суматохе были подавлены конями. Утонуло 15 казаков, некоторые из них похоронены на хуторском кладбище х. Семерникова. Никандру Михайловичу Евстратову защемило ногу перилами парома, но паром не потонул, и тем Евстратов спасся.

    Затем станичники воевали под Царицыном. Со всеми бежали на Кубань и в Крым. Многие после отступления через станицу остались дома, сказавшись больными. Уходившие на Кубань этому не препятствовали: понимали – осточертела война. Но это их не спасло. Включили в Первую Конную армию Буденного.

    Отступление в феврале 1920 г. оставило станицу в руках красных. Расстреливать уже особо не было кого: кто ушел с белыми в Новороссийск, кто погиб в  боях, некоторых раненных и особенно тифозных больных оставили в станице и хуторах. В их число попал и Сергей Андреевич Ливенцев (на фото). Сохранилось семейное предание Ливенцевых.

 Лежал Сергей Андреевич в спальне куреня (построенного в 1906 году и до сего дня сохранившегося),и  пришедшим попрощаться сослуживцам его отец, Андрей Петрович, в сердцах сказал: «Про…ли Россию, отступаете?». Именно так дословно. Ответить было нечего, казаки молча вышли из куреня и пошли дальше в отступ.

    А с Андреем Петровичем Ливенцевым произошла следующая история. Соседи (казаки!) Колесниковы доложили красным, что дед зарыл в саду казачью форму. Вряд ли Колесниковы симпатизировали красным, скорее всего из личной неприязни они сделали это. Деда не били, просто на его глазах эту форму вырыли и порвали, а дед просто умер (такую формулировку выдвинули родственники) от горя. До сих пор Ливенцевы и Колесниковы люто ненавидят друг друга и помнят об этом, хотя прошло уже почти 100 лет. И рвали эту казачью форму не какие-то китайцы или австрийские военнопленные, а самые что ни на есть русейшие русаки.

    А сына несчастного деда, как выздоровел, загребли в Конную Армию на польский фронт. Не один, видать, Гриша Мелехов там служил.

    … 14 февраля 1943 года многие ушли с немцами, были и в XV казачьем корпусе Походного Атамана при Казачьем Стане. Два отступа разбросали казаков станицы по всему свету. Гороховы – в Бразилии, Вершигоровы – в США, Ливенцевы – в Канаде, Полтиновы – во Франции и т.д.

    Оставшиеся в станице сполна хлебнули гнета Советской власти. Коллективизация особенно жестоко выкосила станичных казаков. Уж и не знаешь, кому повезло: эмигрировавшим или оставшимся. Но это уже другая история...

 

***

Нижний Дон после гражданской войны

 

Закончилась  Гражданская...

А жизнь на хуторе продолжалась... Только мужских казачьих рук не хватало — одни старики, да дети...

До революции Гниловская относилась к числу зажиточных. В станице было 11 черед скота по 700 голов. Два конских табуна паслись в чирсах и 2 отгона молодняка. Потому и сено выкашивали столь дочиста, что на лугу после покоса и мешка травы не сыщешь. (Правда и луг был заливной, а не так как сейчас - полно сухостойной травы  кругом. Повывелись низовки, да и пойма из-за этого стала зарастать кустарниками и деревьями). Степь  была поднята полностью, кроме толоки не найдешь свободного места.

А теперь работать было некому. Раньше камышом зимой только бедные топили, а тут -  не стало скота, не стало и кизяков, друг дружку зимой по-ночам грели, а утром на камыше чай вскипятят и все.

Но — жили, куда деваться. Земля-то была своя, рыба - вот она -  в Донце ловится, на лугу трава растет. Стали подрастать мальчишки. У нашего старого знакомца Сергея Андреевича Ливенцева был сад (400 плодовых деревьев) — еще в  1912 г.

Ливенцев С.А. на фото сидит в черной папахе.

Декабрь 1914 г.

станичное правление дало ему пустующие земли, на которых он сам его возвел  и ухаживал за ним.  Дочь С.А. Ливенцева, Дарья Сергеевна, уже в 1987 году, рассказывала, сколько у них было яблонь, груш и жердел, не сбиваясь ни на одну цифру -  до мельчайших подробностей помнила и сад, и жизнь ту необыкновенную.

...В 1924 г. 6-летним мальчиком Миша Евстратов поехал с матерью продавать помидоры на Старый базар в Ростов. Возле пр. Буденновского их воз остановили. По всему проспекту шла колонна казаков. Привозили их баржами со Среднего Дона и вели в здание НКВД (ул. Энгельса, 31). Так и шли в штанах с лампасами, в носках шерстяных и чириках. В здании гремело радио, чтобы было не слышно, как расстреливают во дворе да в подвалах.

А в феврале 1929 года грянула коллективизация и, без преувеличения, добила казачий хутор Семерников. Как у Шолохова в его романе: собралась вечером ячейка, наметили кого надо, а утром с наганом пошли раскулачивать. Одного из казаков, Юрия Андреевича Ливенцева, родного брата С.А. Ливенцева, в ночь прибежала предупредить местная комсомолка Липа Показанова (она дружила с женой Ливенцева). Тот не стал ждать утра, посадил жену и детей на телегу и поехал  на юг, на Кубань.  Сам же  С.А. Ливенцев  умер в 1928 году от столбняка. Его вдова просто отдала в колхоз все – и землю, и сад, и весь инвентарь. За это семью не тронули. Сад загубили и переломали через три года, а на земле Ливенцевых поселили (по иронии судьбы!) многочисленную голытьбу Колесниковых, с которыми те были почти в кровной вражде. Постепенно на хутор, да и в станицу переселилось большое количество иногородних из Сальского округа. Они и стали зачинателями комсомольского и иных советизированных начинаний на казачьей земле.

Таким образом, можно сказать, что на хуторе Семерникове раскулачивание прошло сравнительно легко и закончилось в основном  лишь  изъятием имущества.

В станице же Гниловской раскулачивали намного жестче, щедро приправляя кровью и  человеческими трагедиями.

Виноградова Михаила раскулачили за владение волокушей. Пономаревы, Житковы, Долговы, Бовин, Антоновы, Вернигоровы, Мартыновы были раскулачены и высланы. У х. Беляева на даче Васильева жили старики Горновы. Хорошие работники. Свои трудом достигли некоторого благополучия. Их тоже раскулачили с выселением, а им было в ту пору под 70. На поселении работать на лесоповале им было не под силу. Пришлось сесть на привезенный сундучок и помереть голодной мученической смертью.

Очень памятна всем станичникам трагедия семьи Вернигоровых. Старший Вернигоров имел кличку Железный грош. Зимой и летом он ходил в опорках и босый. Из вечно коротковатых рукавов торчали его большие, грязные, натруженные руки. Он был отличным работником, тружеником из тружеников и по характеру, что называется, домовитым. Имел паровую мельницу и пару быков. Были у него двое детей – сын и дочь. Когда сын Ипполит женился, он отделил его, поставив новой семье дом. В феврале 1930 г. и сына, и деда с бабкой и дочерью, раскулачив, выслали. Пересыльный пункт был организован в Батайске. Раскулаченных содержали прямо посреди поля, а на дворе стоял февраль. Жена Ипполита сошла с ума, когда замерз ее грудной ребенок. Но в конце концов погрузили всех и повезли на Урал. Вернигоровы оказались на поселении в селе Коптюки Нижне-Тагильского края.

Запустение, начавшееся в Гражданскую войну, не смогли преодолеть организовавшиеся колхозы. В первый год работы в колхозе не была освоена и треть юртовой пахотной земли. Посыпались невзгоды одна за другой. В 30-м году пришла большая вода. Скот находился в лугу и, неотогнанный заблаговременно, потонул. За год работы в колхозе получили по 13 пудов зерна на едока и больше ничего. В 1931 г. вообще начали работать за палочку. Проработали год и взяли по 200 грамм хлеба на трудодень, а денег ни копейки. Семьи большие – чем кормить? Под всеми предлогами начали бежать из колхоза. Кем угодно -  но лишь бы работать в Ростове.

Из трех колхозов, созданных в пределах станичного юрта, остался один, да и тот самый малый. Позже земля была роздана под пригородные хозяйства, которые себя не оправдали и не прижились.

Была и попытка создания коммуны. Отвели для нее часть колхозной земли, выделили инвентарь, откуда-то даже привезли двух верблюдов. Сделали коммунарам отдельную остановку «Красный маяк» на железной дороге, а коммуну назвали «Маяк социализма» (сейчас это совхоз «Нива»). Но коммунары один за другим тоже переметнулись в город. Исчезла и коммуна.

В 1931 г. на следующий — 1932-й -  такой же недород. А в 1932г.  пришел настоящий голод, который рабочих коснулся много меньше. Хутор наш сумел пережить голод без больших потерь за счет города и Донца, который кормил всегда, в любую годину.

...В 30-е годы были и такие случаи, как с Петром Антоновичем Олейниковым. Сам по себе Петр Антонович был работящим, хозяйственным казаком. Работал в колхозе бригадиром. Собрались как-то бригадой на обед, а его жены брат, Толстов Иван Иванович, лодырь и злой на язык, травит баланду. Петр Антонович оборвал его, мол, работать пора. Толстов огрызнулся: «Ишь, привык командовать, -  не старое время. Я свободный колхозник, хочу-работаю, хочу-нет». Олейников в ответ перетянул его кнутом. Тот сбежал, да к уполномоченному, и заявил: «Петр Антонович говорит, что из колхозов ничего не выйдет». После этого Петр Антонович пошел на 10 лет в Караганду...

В 1942 г. Вернигоров Ипполит Иванович появился в станице и поступил в полицию. Надо сказать, что в совете по раскулачиванию казаков не было, члены совета: Громенко, Яковенко, Пономаренко, Зайцев (неизвестно откуда пришел и назвался красным командиром). Комсомол в станице возглавлял еврей Богуславский. Все эти деятели далеко не отступили, а попрятались под Азовом. На менке в слободе Круглой кто-то из станичников их увидел и опознал. Узнав об этом, Ипполит поехал за ними. Погрузил  всех на телегу и с одним наганом привез в Гниловскую. Немцы отмахнулись: «ты их привез, ты их и расстреливай», что Вернигоров (по-станичному «Катигорош») и сделал. А потом сказал знаменитые слова (мы их знаем в интерпретации П.Н. Краснова): «Мне не нужен ни Гитлер, ни Сталин, я отомстил за жену и дитя».

В станице организовали казачью сотню, так как немцы на работы в Германию казаков не забирали, то в сотню потянулась иногородняя молодежь.

При отступлении немцев с ними ушли: Павленков, Подгорнов Василий, Ремизов, Манекины, Обоновы, Полтиновы и некоторые другие.

При приходе немцев на х. Семерников было приказано выбрать атамана. Народ уговорил стать им Федора Езовцова. Дали ему наган, и приказали расстрелять уже встречавшуюося нам Липу Показанову как комсомолку. Федор повел ее за железную дорогу, стрельнул вверх и сказал: «Беги!». А сами немцы за все время оккупации расстреляли милиционера и казака Абросима Петровича Ливенцева (за ложный донос).

Отступали с немцами скорее из-за неуверенности в своем будущем. Так, например, Езовцева Федора немцы назначили атаманом. Куда денешься? Числился атаманом. Он и отступил. Вернули его в 1946 г., здесь же судили, отсидел 10 лет и здесь же доживал свой век.

Так же было и с Павленковым. По суду он получил 25 лет, отбывал здесь же, на Каменке, после срока вернулся домой.

Похоже на судьбу Федора Езовцева сложились обстоятельства у Калюжного. Он был станичным атаманом перед самой революцией. Все советское время скромно жил в станице, ничем не отличаясь от других. В оккупацию во время Великой Отечественной войны немцы назначили его атаманом. Об его атаманстве в народе осталась добрая память: кого-то предупредил, другого спас. Отступать с немцами Калюжный не стал. По освобождении станицы он был направлен на восстановление шахт, но в 1948 г. был отозван с работ и судим. По отбытии срока вернулся в родную станицу.

Всех тех, кто остались, не отступили с немцами, отправили на восстановление шахт Донбасса – например, Уварова, Подгорного Михаила. Судили их и приговорили к 25-летнему сроку много позже.

Что можно сказать сейчас о станице? Сейчас там одна из сильных организаций в Войске Донском. Много казаков из старых казачьих родов участвует в движении. Только движение какое-то холуйское. Как бы послужить половчее: кому? Чему? Абстрактной России, конкретному начальству, гипотетическому русскому народу, ставшему уже чужим Дону?

Но это тема уже совсем другой истории...