поиск по сайту

RSS-материал

Проекты CRM Документы


Яндекс.Метрика

Яндекс цитирования


Дробязко С.И. ЭВАКУАЦИЯ ВОЙСК ВСЮР С КАВКАЗСКОГО ПОБЕРЕЖЬЯ (ЯНВАРЬ – МАЙ 1920 г.) + ПРИЛОЖЕНИЯ (документы) + СРАВНИТЕЛЬНЫЕ ТАБЛИЦЫ

ЭВАКУАЦИЯ ВОЙСК ВСЮР С КАВКАЗСКОГО ПОБЕРЕЖЬЯ

(ЯНВАРЬ – МАЙ 1920 г.)

Сергей Игоревич Дробязко , Москва

Предлагаемая вниманию читателей Альманаха статья С.И. Дробязко представляет  собой свежий взгляд на события 90-летней давности. Этой публикацией мы продолжаем цикл исторических исследований, открытых статьей А.В. Венкова (Альманах № 3), посвященных Новороссийской катастрофе

 

 

Осенью 1919 г. в ходе Гражданской войны в России произошел решительный перелом. Потерпев поражение под Орлом и Воронежем, армии Вооруженных сил на Юге России (ВСЮР) покатились назад, увлекая за собой десятки тысяч беженцев, спасавшихся от ужасов большевистского террора. Однако, несмотря на развал тыла и снижение качества войск, комплектуемых за счет принудительных мобилизаций, белые армии были еще очень сильны, прежде всего, благодаря высокому боевому духу и выучке отборных частей Добровольческой армии и казачьей конницы. Благодаря этому, командованию ВСЮР еще удавалось наносить красным жестокие удары и одерживать победы. Однако ранней весной 1920 г. все неожиданно рухнуло. Казалось, еще была возможность спасти основную массу войск от гибели и плена, но эвакуация в Крым из Новороссийска и других черноморских портов удалась лишь частично, причем жертвами этой горькой неудачи оказались в основном казаки. Хуже всего, что в результате этих событий была в очередной раз посеяна рознь между добровольцами и казаками, отголоски которой до сих пор дают себя знать. Как и почему это произошло, мы попытаемся рассказать в данном очерке, основанном на архивных документах, воспоминаниях участников событий, а также трудах эмигрантских и современных российских исследователей.

Вопрос об эвакуации войск ВСЮР и беженцев с Кавказского побережья впервые был поднят еще в январе 1920 г. Директива председателя правительства при главнокомандующем ВСЮР генерал-лейтенанта А.А Лукомского от 9 (22) января определяла очередность эвакуации граждан по районам и категориям людей. В первую очередь предполагалось вывозить раненых и больных военнослужащих, во вторую – их семьи, в третью – гражданский персонал военных учреждений, в четвертую (причем, за плату) – всех остальных женщин и детей. В последнюю очередь могли эвакуироваться все категории начальников и их семьи.[1]

Для упорядочения эвакуационных мероприятий был образован комитет во главе с помощником главкома по гражданской части, бывшим воронежским губернатором С.Д. Тверским. Именно сюда, а также в британскую миссию при ВСЮР с января 1920 г. направлялись все желающие покинуть Новороссийск. Тверской имел соответствующий штат работников и получил несколько миллионов рублей для проведения эвакуации гражданского населения. Однако эту работу он с самого начала пустил на самотек, а потом просто все бросил и, прихватив всю казну, сбежал в Константинополь.[2]

Замерзшие казаки генерала Павлова.

М.Б. Греков, 1927 г.

В помощь Лукомскому, как лицу, ответственному за подготовку к обороне Новороссийского плацдарма и проведение эвакуации, был назначен генерал-лейтенант П.Н. Врангель. Однако он был тоже больше озабочен не беженцами и обороной города, а устройством собственного будущего и интригами против главнокомандующего ВСЮР. Поезд Врангеля, расположенный на Каботажной пристани постоянно посещали его единомышленники, журналисты и политические деятели. 27 января (9 февраля) он подал прошение об отставке, после чего отправился из Новороссийска в Крым.[3]

Первая группа беженцев – раненых и больных офицеров, была отправлена англичанами 13 (26) января на остров Принкипо в Мраморном море на транспорте «Ганновер». Несколькими днями позже с такой же категорией эвакуируемых ушел русский пароход «Иртыш», направлявшийся в Варну, а затем в Салоники, откуда беженцев предполагалось переправить поездом в Сербию.[4] 22 февраля (6 марта) ушел в Пирей переоборудованный в плавучий госпиталь пароход «Херсон», увозя 1042 раненых и больных. В тот же день в Константинополь, а оттуда в Александрию пароходом «Саратов» были отправлены гражданские беженцы и Донской кадетский корпус.[5]

Процесс эвакуации с самого начала осложнялся неразберихой, поскольку требования директивы Лукомского вступали в противоречие с распоряжениями, как русских, так и британских властей. В частности, большую путаницу вносили требования к возрасту отъезжающих мужчин. Так, с февраля англичане вообще запретили им выезд, независимо от возраста. Но потом было сделано небольшое послабление. Эвакуироваться теперь могли все лица, так или иначе связанные с Добровольческой армией, которые могли быть подвергнуты репрессиям со стороны большевиков.[6]

Большой проблемой для Новороссийска, как главной базы эвакуации, было огромное количество офицеров, всеми правдами и неправдами уклонявшихся от фронта. Они ходили, обвешанные оружием, бесчинствовали и митинговали, как солдаты в 1917 г., принимая решение о создании «вольных обществ», скрытой целью которых был захват судов для отъезда за границу. Деникин требовал от Лукомского отправить этих офицеров на фронт, но Лукомский и Врангель по сути дела провалили этот приказ. Они стали формировать офицерские отряды, задерживая отпускников и выписавшихся из госпиталей, чтобы отправлять их на фронт не одиночками, а уже готовыми подразделениями. На это ушло драгоценное время, а когда спустя два месяца вопрос об эвакуации встал со всей остротой, эти отряды получили возможность покинуть Новороссийск раньше фронтовиков.[7]

Определяющее влияние на подготовку и проведение эвакуационных мероприятий имела общая стратегическая ситуация. После неудачного похода на Москву, завершившегося крушением белого фронта и колоссальными людскими и территориальными потерями, успешные действия ВСЮР против советских войск в январе 1920 г. высветили перед их командованием возможность переломить ситуацию в свою пользу. Рассчитывая на то, что ударный импульс советского наступления ослаб из-за больших потерь (в значительной степени от тифа), растянувшихся коммуникаций и наступившего неожиданно рано разлива Дона и Маныча, было решено в начале февраля перейти в контрнаступление, нанося удар на левом фланге с целью захвата Ростова и Новочеркасска. Численность основных группировок ВСЮР на фронте составляла: Отдельного Добровольческого корпуса – 10 тыс., Донской армии – 37 тыс., Кубанской армии – 7 тыс., итого – 54 тыс. штыков и сабель[8], что не уступало, а в действительности даже несколько превосходило главные силы советского Кавказского фронта.

26 января (8 февраля) Деникин отдал директиву о переходе в общее наступление северной группы армий «с нанесением главного удара в Новочеркасском направлении и захватом с двух сторон Ростово-Новочеркасского плацдарма».[9] Наступление предполагалось начать в ближайшие дни, когда ожидалось усиление Кубанской армии пополнениями и новыми дивизиями. В частности, в село Песчаноокопское Ставропольской губернии подошел 2-й Кубанский корпус генерал-майора В.Г. Науменко, которому главнокомандующий на следующий день устроил смотр. Во время объезда войск конь Деникина поскользнулся из-за гололедицы, и главком упал на землю и расшибся, хотя и не сильно. «Его падение, - писал присутствовавший на том смотре генерал М.А. Фостиков, - показалось, предвещало падение Добровольческой армии; и настроение, у кого оно было, пало».[10]

Советское командование, несмотря на понесенные потери и трудности, связанные со снабжением, также готовилось к наступательным действиям. Оно решило опередить противника и, произведя перегруппировку сил, приказало войскам Кавказского фронта 1 (14) февраля перейти в наступление. Предполагалось силами 8-й, 9-й и 10-й армий форсировать Дон и Маныч, прорвать оборону белых, а затем вводом в прорыв 1-й Конной армии С.М. Буденного на стыке между Донской и Кубанской армиями расчленить их и разгромить по частям. Командование ВСЮР, получив сведения о переброске 1-й Конной армии в стык между 9-й и 10-й армиями, создало ударную конную группу под командованием генерал-лейтенанта А.А. Павлова в составе 2-го и 4-го («мамантовского») Донских корпусов, насчитывавшую от 10 до 12 тыс. шашек.

В первые два дня наступления попытки частей советских 8-й и 9-й армий форсировать Дон и Маныч успеха не имели из-за упорной обороны белых. Лишь к вечеру 2 (15) февраля кавалерийским дивизиям 9-й и 10-й армий удалось преодолеть Маныч и захватить небольшой плацдарм. 10-я армия, усиленная двумя стрелковыми дивизиями из состава 11-й армии нанесла поражение только что сформированному 1-му Кубанскому корпусу генерал-лейтенанта В.В. Крыжановского и 3 (16) февраля овладела станцией Торговая. 4 (17) февраля конница Павлова атаковала 1-ю Кавказскую кавалерийскую и 28-ю стрелковую дивизии красных, отбросив их за Маныч, но советские войска задержали ударную группу противника, выиграв время для подхода 1-й Конной армии в район Торговой. Павлов пытался атаковать главные силы Буденного под Шаблиевкой, но был отбит и на следующий день начал отход к Егорлыкской, причем до половины личного состава его группы вымерзла во время бурана в безлюдной степи, в результате чего из 10-12 тыс. шашек в строю осталось не более 5,5 тыс.[11]

6-8 (19-21) февраля Добровольческий и 3-й Донской корпуса прорвали оборону войск 8-й армии и овладели Ростовом и Нахичеванью. По словам Деникина, это «вызвало взрыв преувеличенных надежд в Екатеринодаре и Новороссийске… Однако движение на север не могло получить развития, потому что неприятель выходил уже в глубокий тыл Добровольческого корпуса – к Тихорецкой».[12] В эти же дни 9-я армия нанесла поражение 1-му Донскому корпусу, вынудив его отойти на южный берег Маныча, а 1-я Конная армия во взаимодействии с ударной группой 10-й армии под командованием М.Д. Великанова окружила в районе Белой Глины 1-й Кубанский корпус и разгромила его. Погиб и командир корпуса генерал Крыжановский вместе со своим штабом. Красные захватили до 4,5 тыс. пленных, всю артиллерию корпуса, 3 бронепоезда и много другого военного имущества.[13] Командование ВСЮР ввело в бой против 1-й Конной армии и группы Великанова конную группу Павлова. Однако, ослабленная от морозов, она была наголову разгромлена 12 (25) февраля в ожесточенном встречном сражении у Егорлыкской, после чего белые, лишившись последнего подвижного резерва, начали отход по всему фронту, преследуемые советскими войсками.

К 16 (29) февраля Добровольческий корпус генерал-лейтенанта А.П. Кутепова, оставив по приказу командования Ростов и отойдя за Дон, продолжал отражать атаки советской 8-й армии, однако ослабленный 3-й Донской корпус уже отходил к Кагальницкой, открывая фланг добровольцев у Ольгинской. В это время наступавшие с северо-востока войска советских 10-й и 11-й армий вели бои на подступах к Тихорецкой и Ставрополю, а части экспедиционного корпуса 11-й армии продвигалась от Святого Креста к Владикавказской железной дороге, поддерживаемые восстаниями большевистского подполья во всем Минераловодском районе.

17 февраля (1 марта) генерал-лейтенант В.И. Сидорин отвел войска Донской армии, в оперативном подчинении которой находился и Добровольческий корпус, за реку Кагальник, но части не остановились на этой линии и под давлением противника отошли дальше. Как пишет А.И. Деникин, «наша конная масса, временами раза в два превосходящая противника (на главном Тихорецком направлении), висела на фланге его и до некоторой степени стесняла его продвижение. Но пораженная тяжким душевным недугом, лишенная воли, дерзания, не верящая в свои силы, она избегала уже серьезного боя и слилась, в конце концов, с общей человеческой волной в образе вооруженных отрядов, безоружных толп и огромных таборов беженцев, стихийно стремившихся на запад».[14]

В этих условиях командование ВСЮР считало необходимым задерживаться на естественных водных рубежах, надеясь на возрождение у донцов и кубанцев духа и воли к борьбе за освобождение от большевиков своих областей. С середины февраля (начала марта) армии отступали в общих направлениях линий железных дорог от Кущевки (Добровольческий корпус), Тихорецкой (Донская армия), Кавказской и Ставрополя (Кубанская армия) – на Новороссийск, Екатеринодар, Туапсе. Наступившая весенняя распутица помогала в организации отхода, сдерживая наступательную активность красных.

В ночь на 22 февраля (6 марта) генерал-майор П.С. Махров, только что назначенный на должность генерал-квартирмейстера штаба главнокомандующего ВСЮР, изложил начальнику штаба генерал-лейтенанту И.П. Романовскому свои соображения

о необходимости принятия следующих мер: «а) немедленно отдать приказ о самой энергичной эвакуации Новороссийска и Екатеринодара, начиная с госпиталей, б) произвести рекогносцировку путей, как на юг, так и на запад через Таманский полуостров, имея в виду возможность переброски войск на Керчь, и в) готовить переправы через Кубань».[15]

Романовский решительно возразил против приказа об эвакуации Новороссийска, объясняя это тем, что такая мера произведет неблагоприятное впечатление на войска и население. Таково же было и мнение Деникина. Решение о начале общей эвакуации, не говоря уже о ее проведении, представлялось главнокомандующему ВСЮР весьма непростым и деликатным. Поставленный прямо перед союзниками, он мог повлиять на их готовность продолжать материальное снабжение армии, брошенный же в массы – подорвать импульс к продолжению борьбы.[16]

Однако союзники уже не строили никаких иллюзий по поводу перспектив и исхода этой борьбы. Начальник британской военной миссии генерал-майор Г. Хольман, встретившийся с Махровым на другой день после вышеупомянутого доклада у Романовского, просил принять самые решительные меры к немедленной погрузке семей военнослужащих, подлежащих эвакуации. «Пароходы стоят уже неделю и жгут даром уголь, - говорил он, - а в последнюю минуту, когда пароходы вам понадобятся для более серьезного назначения, их может не оказаться налицо».[17] Вмешательство британского генерала возымело результаты, и в тот же день градоначальнику Новороссийска генералу Макееву было отдано соответствующее приказание.

23 февраля (7 марта) на совещании в ставке главнокомандующего Махров предложил, в случае невозможности удержаться на рубеже Кубани, отвести Донскую армию на Таманский полуостров, обеспечив прикрытие ее отхода силами Добровольческого корпуса, а затем переброску всех частей в Крым. Такое решение было основано на том, что одновременная планомерная эвакуация из переполненного беженцами Новороссийска представлялась весьма проблематичной: в силу отсутствия необходимого тоннажа и морального состояния войск не было надежд на возможность погрузки всех людей, не говоря уже об артиллерии, обозе, лошадях и запасах, которые неизбежно пришлось бы бросить.

25 февраля (9 марта) был отдан приказ об эвакуации Екатеринодара и Новороссийска и примерно в тот же день – распоряжение о рекогносцировке путей и сооружении переправ через Кубань. «И то и другое было поздно…, - отмечал впоследствии генерал Махров, - Это было поздно и в день моего первого доклада, т.е. 21 февраля…»[18] Как бы то ни было, план эвакуации в Крым с Тамани был Деникиным принят, и работа по его воплощению в жизнь началась.

Любопытно отметить, что идею эвакуации через Тамань приписывает себе генерал Я.А. Слащов, который утверждает, что около 2 (15) марта отправил Деникину доклад с предложением отводить главную часть сил, особенно конницу, на Таманский полуостров и обратился с просьбой разрешить занять последний своими войсками (1500 чел.). «Деникин на этот доклад, хотя была расписка в его получении, и на ряд моих повторных запросов даже и не ответил, - пишет Слащов, - Что это было? Боязнь меня как возможного узурпатора, или что-нибудь другое, не знаю! – но из-за этого погибли тысячи людей».[19] При написании своих воспоминаний Слащов вряд ли знал, что ко 2 (15) марта решение об отводе Донской армии на Таманский полуостров уже было принято главкомом, однако его предложение о занятии Тамани силами Крымского корпуса выглядит здраво, и, возможно, способствовало бы успеху планируемой эвакуации.

Об эвакуации в те дни всерьез задумалось и командование Добровольческого корпуса. Уже 23 февраля (7 марта) после совещания в ставке главкома ВСЮР Махрова посетил начальник штаба корпуса генерал-майор Е.И. Достовалов, который впервые высказал мысль о том, что в случае эвакуации добровольцы должны быть обеспечены судами в первую очередь. В своем докладе об обстановке на фронте Достовалов значительно преувеличивал заслуги добровольцев и очернял Донскую армию. «Действительно, - пишет в своих мемуарах Махров, - боевые действия Донской армии были менее активны, чем действия добровольцев, но лично генерал Сидорин делал все возможное, чтобы приостановить стихийный отход донских казаков. В то время как Достовалов загадывал  уже очень далеко о возможном обеспечении добровольцев судами на случай эвакуации, генерал Сидорин и его начальник штаба генерал Келчевский об этом еще не поднимали вопроса».[20]

Впрочем, к тому времени командование Донской армии, хотя и задумывалось о возможности эвакуации, сомневалось в том, что эта идея получит поддержку казачества. 26 февраля (10 марта) на совещании в штабе Донской армии был заслушан доклад генерал-квартирмейстера генерал-майора Г.Я. Кислова, в котором говорилось о том, что отход на Новороссийск противоречит чаяниям казаков, не желающих удаления от «порога Родины», потери лошадей и матчасти, неизбежной при эвакуации, что «разговоры у казаков о Грузии, о Персии, а не о Крыме, куда стремится только офицерство». В связи с этим предполагалось «ясно и определенно выяснить намерения добровольцев, и если планы их и казачества окажутся различными, то, не разрывая с ними связи, двигаться дальше разными путями». Далее указывалось на перспективу объединения с кубанцами и создание единого командования. Начальник штаба армии сообщил, что «Донская армия будет отходить на юг с базированием на Новороссийск, откуда предположена и экспедиция по побережью, и другие линии базирования – Армавир, Туапсе, куда организуется кубанская экспедиция».[21]

К 27 февраля (11 марта) северный фронт белых откатился на линию реки Бейсуг. В тот же день Деникин с целью выиграть время для организации переправ через Кубань и отхода на ее левый берег отдал приказ: удерживая линию Бейсуга и прикрывая екатеринодарское и туапсинское направления, перейти в наступление правым флангом Донской армии. Однако собранные в районе Кореновской донские корпуса, несмотря на все попытки Сидорина убедить казаков в необходимости сражаться,  в бой не пошли. «Боя в сущности не было, - пишет очевидец событий Г.Н. Раковский, - перестрелка носила арьергардный характер, и наш отход был заранее предрешен не распоряжениями командования, а настроением казаков и офицеров, которые в один голос говорили:

- Нужно отойти за Кубань. Там передохнуть, оправиться… Здесь у нас ничего не выйдет».[22]

Все это говорило о глубокой деморализации, охватившей войска, и прежде всего казачьи части после неудачных попыток остановить наступление красных на Дону и Маныче. В таких условиях приказы главнокомандующего, равно как и командармов, оставались всего лишь благими пожеланиями, не оказывавшими уже никакого влияния на действия подчиненных им войск. Иными словами, командование теряло управление войсками, в результате чего борьба становилась бесполезной и бесперспективной.  Хуже всего было то, что деморализация создавала почву для трений между казачеством и добровольцами. Чувство отчужденности и розни между штабами Сидорина и Кутепова нарастало с каждым днем, сказываясь на ходе боевых операций.

Так, предложение Деникина о выводе Добровольческого корпуса в резерв главнокомандующего вызвало волнение и недовольство в донском штабе, где сочли, что добровольцы оставляют фронт и уходят на Новороссийск. Генерал Сидорин, в свою очередь, под влиянием своего окружения  предложил план перехода к партизанщине: бросить Кубань, тылы и сообщения и уходить на север. Этот план был категорически отклонен Деникиным, что же касается штаба Добровольческого корпуса, то здесь предложение донского командование вызвало целую бурю: «в намерении донцов идти на север добровольцы усматривали их желание пробиться на Дон и распылиться там, предоставив добровольцев их собственной участи, если… не что-либо худшее».[23]

28 февраля (12 марта) Деникин получил от Кутепова отправленную накануне телеграмму, в которой командир Добровольческого корпуса требовал принятия мер к эвакуации «бойцов за идею Добровольческой армии» и предоставления ему диктаторских полномочий «в отношении всех лиц и всякого рода военного, казенного и частного имущества и всех средств, находящихся в районе Крымская – Новороссийск». Отдельным пунктом указывалось на необходимость передачи в исключительное ведение Добровольческого корпуса железной дороги Тимашевская – Новороссийск.[24]

«Вот и конец», - напишет Деникин позднее в «Очерках русской смуты», - Те настроения, которые сделали психологически возможным такое обращение Добровольцев к своему Главнокомандующему, предопределили ход событий: в тот день я решил бесповоротно оставить свой пост. Я не мог этого сделать тотчас же, чтобы не вызвать осложнений на фронте, и без того переживавшем критические дни. Предполагал уйти, испив до дна горькую чашу новороссийской эвакуации, устроив армию в Крыму и закрепив Крымский фронт».[25]

В ответной телеграмме Кутепову главнокомандующий поставил все дальнейшие действия в зависимость от развития общей ситуации (отход Добровольческого корпуса на Новороссийск предусматривался в случае, если казачий фронт развалится) и резко парировал требования, выходившие за рамки субординации и приличия.[26] Прибывший в один из ближайших дней в ставку Кутепов выражал сожаление о своем шаге, объясняя его крайне нервной атмосферой, сложившейся в корпусе на почве недоверия к правительству и казачеству. Однако состоявшаяся между ним и Деникиным беседа уже не могла повлиять на принятое решение.

На следующий день главнокомандующий обратился к начальникам британской и французской военных миссий с письмом, в котором просил передать в Верховный совет Антанты просьбу о том, чтобы «по примеру того, как в 1915 году Сербская армия была эвакуирована на остров Корфу, Державы Согласия дали гарантию в эвакуации на случай необходимости кадров частей Вооруженных сил Юга России и русской интеллигенции куда-либо на нейтральную территорию, где эти части могли бы сформироваться и подготовиться к продолжению борьбы с большевиками».

Далее в том же письме Деникин просил распоряжения глав миссий о включении в число эвакуируемых из Новороссийска больных и раненых военнослужащих ВСЮР также и тех чинов, которые были совершенно небоеспособны вследствие болезней и преклонного возраста, и спешном вывозе их, ради того, чтобы разгрузить тыл в Новороссийске и в Крыму. В случае, если эвакуация вышеназванной категории не будет признана союзниками возможной, главком просил «спешной доставкой нам угля помочь русскому флоту произвести эвакуацию этих лиц в Батум».[27]

К 1 (14) марта обстановка на фронте сложилась настолько неблагоприятно, что ставку главнокомандующего было решено переместить из Екатеринодара в Новороссийск. В этот день генерал Махров отметил в своей записной книжке: «Потеряли Тихорецкую и Кавказскую. Кубанская армия не существует. Кое-что из себя представляют донцы да добровольцы, хотя и там не так хорошо. Сердце потеряно… Едем в Новороссийск…»[28]

К тому времени, когда поезд главнокомандующего прибыл в Новороссийск, атмосфера в городе была весьма напряженной.  В его окрестностях повсюду действовали отряды «зеленых», с которыми не могли справиться выделенные против них силы 2-й пехотной и Донской Сводно-партизанской дивизий. В самом Новороссийске, как пишет Махров, каждую минуту можно было ждать восстания. В  9 часов вечера 1 марта от причала отошел последний пароход «Св. Николай», на котором среди женщин и гражданских лиц можно было видеть совершенно молодых и вполне здоровых военнослужащих.[29]

В ночь на 2 (15) марта после неудачного боя под Кореновской правый фланг Донской армии откатился к Пластуновской. Добровольческий корпус в это время сдерживал противника в районе Тимашевской, имея уже в своем тылу конницу красных. Это обстоятельство побудило генерала Кутепова отдать приказ об отходе корпуса на один переход назад.  Сидорин отменил это распоряжение, приказав Добровольческому корпусу перейти в наступление и восстановить свое положение, в чем штаб корпуса увидел перспективу окружения и гибели. И это имело под собой основания, так как в тот же день правый фланг донцов в беспорядке отошел к ст. Динская в переходе от Екатеринодара. Поскольку столкновение грозило принять крайне острые формы, Деникин счел необходимым изъять Добровольческий корпус из оперативного подчинения командующему Донской армией и подчинить его непосредственно себе.

К 3 (16) марта Добровольческий корпус, Донская армия и часть Кубанской, не сумев сдержать противника на линии реки Бейсуг, сосредоточились на ближних подступах к Екатеринодару. Следующий рубеж - линии рек Кубань – Лаба и Кубань – Белая главнокомандующий считал «последним оплотом, за которым легко, возможно и совершенно необходимо оказать упорнейшее сопротивление, могущее совершенно изменить в нашу пользу исход операции».[30] В соответствии с изданной в тот день директивой, Донской армии предписывалось «активно сдерживая продвижение противника на Екатеринодар, при первой же возможности нанести удар его конной группе», Добровольческому корпусу – «в связи с Донской армией сдерживать наступление противника, прикрывая пути на Новороссийск и Таманский полуостров».[31] В эти дни Деникин откровенно высказался перед представителями союзного командования о перспективах продолжения борьбы: «Оборонительный рубеж – р. Кубань. Поднимется казачество – наступление на север. Нет – эвакуация в Крым».[32]

Между тем надежды главкома ВСЮР на то, что «казачество поднимется», имели под собой определенные основания. С началом весны под влиянием репрессий и насилий, чинимых красными, несмотря на запреты своего командования, Кубанская армия начала быстро расти. За счет возвращения в строй дезертиров ее численность, несмотря на тяжелые потери в боях на Маныче, увеличилась с 7-8 тыс. в начале января до 40 тыс. чел. в начале марта. В директиве главкома от 3 (16) марта командующему Кубанской армией генерал-лейтенанту С.Г. Улагаю предписывалось «продолжать самым энергичным образом формирование кубанских частей».[33] О том, что «настроение кубанских казаков резко меняется к лучшему» указывал несколько дней спустя в письме к командиру 3-го Кубанского корпуса генерал-лейтенанту С.М. Топоркову кубанский войсковой атаман генерал-майор Н.А. Букретов.[34]

Однако 4 (17) марта пал Екатеринодар. Красные захватили до 20 тыс. пленными (в том числе более 7 тыс. офицеров), 40 орудий, более 100 пулеметов, 4 бронепоезда и 30 аэропланов.[35] В этих условиях Деникин отдал директиву об отводе войск за Кубань и Лабу и об уничтожении всех переправ.[36] Фактически же переправа кубанских и донских частей, на которых «психологическая линия» на реке Кубань не произвела никакого впечатления, началась в условиях паники и полной неразберихи накануне и закончилась в день издания директивы. На следующий день после упорных боев с сильной советской конницей перешел на левый берег Кубани и Добровольческий корпус, которому в соответствии с вышеупомянутой директивой было приказано, помимо обороны низовьев Кубани, прикрыть частью сил Таманский полуостров у Темрюка. Драматизм отхода добровольцев за Кубань передает оперативная сводка Донской армии за 6 (19) марта: «3[-й] Корниловский полк, направлявшийся на присоединение [к] Добркорпусу в количестве 150 человек переправился [в] районе Елизаветинская на южный берег р. Кубани, остальные же были атакованы конницей красных, захвачены [в] плен и расстреляны под звуки своего оркестра».[37]

В день сдачи Екатеринодара Махров представил Романовскому доклад, основанный на данных рекогносцировки пути между Анапой и станицей Таманской, произведенной его родным братом, Генерального штаба  полковником В.С. Махровым. Результаты рекогносцировки были благоприятными: две дороги, северная и южная, были удобнопроходимы для всех родов войск, имели на своем пути ряд преград и дефиле, способствовавших обороне, и находились под прикрытием корабельной артиллерии русского и союзного флота. Керченский порт имел транспортную флотилию для переброски в сутки около 10 000 чел. и до 1000 лошадей. Кроме того, «фланговое положение армии на Тамани в отношении путей сообщения противника вынудило бы последнего направить сюда значительные силы, что дало бы возможность замедлить наступление большевиков на Новороссийск и выиграть время для подхода судов».[38]

В своем докладе Махров предлагал направить на Тамань Донскую армию, мотивируя это тем, что донцы были небоеспособны и в массе недисциплинированны. Без прикрытия с тыла они, отходя на Новороссийск, могли бы создать в порту беспорядок и затруднить эвакуацию. Будучи же обеспеченными с тыла надежными добровольческими частями, они спокойно могли бы следовать по двум дорогам к Тамани для переправы в Керчь. К тому же на Тамани имелось больше возможностей для перевозки лошадей, представлявших собой один из важнейших и ценнейших ресурсов для ведения маневренной войны. На Тамань предполагалось направить и часть Кубанской армии генерала Улагая.

Добровольческий корпус намечалось направить в Новороссийск, как единственное соединение, еще способное отходить с боями и прикрывать отход остальных. Не успевших погрузиться в Новороссийске, предполагалось направить по прибрежной дороге на юг, чтобы в пути, если удастся, подобрать их на транспорты. Главнокомандующий одобрил все эти соображения и приказал спешно стягивать транспортные суда в Керчь и одновременно подготовить лошадей для оперативной части ставки, чтобы перейти в Анапу, а затем следовать с войсками береговой дорогой на Тамань. Деникин собирался лично присутствовать и руководить переброской войск через Керченский пролив.[39]

5 (18) марта в Новороссийске состоялась встреча Деникина и Сидорина, на которой обсуждались возможные пути отступления. Сидорин категорически отказался от предложенного ему главкомом варианта отхода, считая, что его хотят, как он выразился, заманить в «новую ловушку», и предлагал отводить Донскую армию на Геленджик и Туапсе. Однако Деникин, используя вышеприведенные аргументы в пользу Таманского полуострова, настаивал на своем варианте. На следующий день после ряда совещаний Сидорина со старшими начальниками Донской фракции Верховного Круга и членами Донского круга было принято решение исполнить пожелание генерала Деникина о том, чтобы Донская армия отходила на Тамань.[40]

6 (19) марта из штаба Донской армии было неожиданно получено донесение, что на рассвете до двух рот красных переправились на лодках на южный берег Кубани у Екатеринодара и потеснили донские сотни, занимавшие район железнодорожного моста.[41] Такие же силы форсировали реку в районе Усть-Лабы. Попытки ликвидировать созданные плацдармы успеха не имели, и частям советских 21-й, 23-й и 33-й стрелковых дивизий удалось закрепиться на левом берегу Кубани. Правофланговый 4-й Донской корпус генерал-лейтенанта Т.М. Старикова (около 18 тыс. всадников), оборонявший участок реки ниже Усть-Лабы, неожиданно покинул фронт и, бросив почти всю артиллерию, двинулся на юг в горы, на соединение с Кубанской армией, действовавшей независимо от главнокомандующего ВСЮР.[42] Таким образом, фронт Донской армии оказался расколотым надвое.

7 (20) марта Деникиным была отдана последняя директива войскам на Кавказском театре: «1) Генералу Улагаю обеспечивая правый фланг Донской армии и согласуя с ней свои действия, прочно удерживаться на реках Пшиш и Курга; 2) Генералу Сидорину выделить в резерв Главнокомандующего одну конную дивизию в район Крымской, упорно оборонять линию Кубани от устья р. Курги до Ольгинского включительно, сменив немедленно донскими частями части Добровольческого корпуса у Ольгинской; 3) Генералу Кутепову ввиду важного для нас значения Таманского полуострова и необходимости обладать им во что бы то ни стало, удерживать линию реки Кубань от Ольгинского (искл.) до Ахтанизовского лимана и, группируя резервы по своему левому флангу, на направлении Варенниковская – Анапа, теперь же выделить часть сил для овладения Таманским полуостровом и прочного прикрытия от красных северной дороги на Таманский полуостров».[43]

Как напишет позже Деникин в своих «Очерках», «ни одна из армий директивы не выполнила». В сущности, иначе и быть не могло, так как к моменту своего выхода директива уже устарела и не отражала реального положения на фронте. По-видимому, в тот же день (документальных свидетельств на этот счет не имеется) войска ВСЮР получили приказ главкома на подготовку к эвакуации в Крым. В соответствии с принятым ранее планом, Донской армии, 3-му Кубанскому корпусу и двум кавалерийским дивизиям было приказано отходить на Таманский полуостров, пехоте же и другим частям Добровольческого корпуса – идти для посадки на пароходы в Новороссийск.[44] Прочие корпуса Кубанской армии также получили приказ об отходе на Тамань, но в силу изменившихся обстоятельств не могли его выполнить.[45]

Кубанские части, большей частью совершенно дезорганизованные, пробивались горными дорогами на Туапсе. К ним присоединился оторвавшийся от главных сил Донской армии 4-й Донской корпус. Остальные корпуса, почти не задерживаясь, нестройными толпами двинулись в направлении Новороссийска и Тамани. Многие казаки бросали оружие или целыми полками и бригадами переходили к «зеленым» (часть из них, одумавшись, затем уходила обратно). В этих условиях недоверие и враждебность между казаками и добровольцами, посеянные в результате предшествующих событий, вспыхнули с новой силой.

Выполняя задуманный командованием план отхода на Таманский полуостров и к Новороссийску, Добровольческий корпус и Донская армия должны были проделать сложную рокировку, испытывая на себе постоянный натиск противника. Отход казачьих частей, грозивший отрезать Добровольческий корпус от Новороссийска, вызвал в его рядах большое волнение. В результате командование Добровольческого корпуса не выполнило приказ о прикрытии Таманского полуострова: уделяя главное внимание направлению Крымская – Тоннельная и железной дороги на Новороссийск, Кутепов сильно ослабил свой левый фланг, что повлекло в итоге роковые последствия.

Комментируя факт невыполнения командиром Добровольческого корпуса приказа о прикрытии Тамани, Махров отмечал, что «это не было похоже на генерала Кутепова, человека долга, исполнительного и дисциплинированного. В первый раз в своей военной карьере он изменил себе».[46] Действительно, в каком-то смысле, ключ к проведению успешной эвакуации с Таманского полуострова находился в руках Кутепова, который не выполнил возложенной на него ответственной миссии. Правда, положение еще могли спасти сосредоточенные в тылу Добровольческого корпуса 1-я кавалерийская, Сводная кавалерийская и 1-я Донская конная дивизии, но они в самый ответственный момент были отвлечены на борьбу с отрядами «зеленых».

 

Как бы то ни было, приказ Деникина о начале эвакуации сильно запоздал. Только 8 (21) марта донские конные дивизии, находившиеся в районе Крымской, начали движение в сторону Тамани. На следующий день, Кутепов, опасаясь возможного движения беженских обозов к Новороссийску, что могло заблокировать пути отхода Добровольческого корпуса, отдал приказ начальникам Марковской и 1-й кавалерийской дивизий выставить заставы  на разъезд Гайдук и станцию Тоннельная. Заставам предписывалось не пропускать в сторону Новороссийска никаких обозов, а направлять их на Анапу, где якобы намечалась их погрузка на суда.[47]

 Однако 9-10 (22-23) марта «зеленые» подняли восстание в Анапе и Гостогаевской и захватили эти пункты. Оказанное им сопротивление было нерешительно и безрезультатно. В эти же дни, советские войска, отбросив слабую часть добровольцев, прикрывавшую Варенниковскую переправу, перешли Кубань. Днем 10 (23) марта их конные части появились у Гостогаевской, а с вечера от переправы в направлении на Анапу уже двигались колонны пехоты. Повторенное на следующий день вялое наступление конницы генералов И.Г. Барбовича, П.В. Чеснакова и В.А. Дьякова на Гостогаевскую и Анапу успеха не имело. Таким образом, пути на Тамань были отрезаны, и единственным портом, откуда было возможно произвести эвакуацию, остался Новороссийск.

К 11 (24) марта главные силы Добровольческого корпуса (Корниловская, Дроздовская и Алексеевская дивизии), части 2-го и 3-го Донских корпусов и присоединившиеся к ним остатки 1-й Конной дивизии 3-го Кубанского корпуса, откатившись на всех направлениях под легким напором противника, сосредоточились в районе Крымской. При этом 2-й Донской корпус попал в окружение в районе Холмской и был разгромлен, потеряв только пленными около 10 тыс. человек (значительная их часть добровольно перешла на сторону красных с конями и вооружением), а также 14 орудий и несколько десятков пулеметов.[48] В районе Смоленской и Северской на сторону «зеленых» перешли главные силы 1-й Конной (кубанской) дивизии. Последнее, что было еще, по крайней мере, теоретически возможно, это попытаться задержать красных на горных перевалах на подступах к Новороссийску и с помощью англо-французского флота организованно эвакуировать войска в Крым. Однако, как пишет Деникин, «армии катились от Кубани к Новороссийску слишком быстро, а на рейде стояло слишком мало судов».[49]

Суда, занятые вывозом беженцев и раненых, подолгу простаивали в иностранных портах по карантинным правилам, сильно замедляя уже запущенный процесс эвакуации. Ставка и комиссия генерал-лейтенанта В.Е. Вязьмитинова, непосредственно ведавшая эвакуацией, напрягали все усилия к сбору судов, встречая в этом большие препятствия. Но в дело вмешивались разнообразные «непреодолимые обстоятельства», такие как недостаток угля и неисправность механизмов, задерживая отправку судов в Новороссийск из Константинополя и Севастополя. Как выяснилось впоследствии, суда и уголь в Севастополе имелись, но их придерживали на случай эвакуации морского ведомства, опасаясь, что Слащову не удастся удержать Крым.[50]

Проблески надежды на благоприятный исход у командования ВСЮР появились с прибытием в Новороссийск главнокомандующего союзными силами на Востоке генерала Дж. Милна и британской эскадры адмирала М. Сеймура. Предполагалось, что в ближайшие 4-8 дней удастся погрузить все войска, желавшие продолжать борьбу на территории Крыма. Комиссия Вязьмитинова назначила четыре транспорта для частей Добровольческого корпуса, один для кубанцев и еще четыре - для Донской армии. В случае возникновения чрезвычайной ситуации, было решено задействовать также боевые корабли. Из таковых в распоряжении командования имелись эсминцы «Беспокойный», «Пылкий» и «Капитан Сакен», посыльное судно «Летчик», вспомогательный крейсер «Цесаревич Георгий» и подводная лодка «Утка». На внешнем рейде Новороссийска стояла британская эскадра в составе линкора «Император Индии», крейсера «Калипсо», авиатранспорта «Пегас» и пяти эсминцев, отряд французских судов – броненосные крейсеры «Вальдек Руссо» и «Жюль Мишле», два эсминца и канонерская лодка, а также итальянский крейсер «Этна» и греческий эсминец «Иеракс», прибывшие для эвакуации своих сограждан. Поблизости находились также американские корабли – крейсер «Гальвестон» и два эсминца.[51]

В ночь с 9 (22) на 10 (23) марта из Новороссийска ушли первые транспорты с войсками. Британский транспорт «Бургмейстер Шредер» принял на борт почти 5000 чел., а пароход «Анатолий Молчанов» - более 1000. В этот же и последующий день взяли курс на Крым пароходы «Лазарев», «Бруэни» и несколько других небольших судов.[52] Вечером 10 (23) марта Новороссийск покинул также пароход «Виолетта» с гражданскими чинами правительственных учреждений Юга России и их семьями. 11-12 (24-25) марта он должен был направиться в Севастополь, однако, ввиду того, что в условиях катастрофической нехватки тоннажа это грозило потерей на пять суток транспорта на 3000 мест, коменданту «Виолетты» было приказано немедленно идти в Феодосию», где без задержки выгрузить пассажиров, и срочно возвратиться назад.[53] В результате погрузка была прервана, и на пристани в Новороссийске осталось огромное число людей и большая часть имущества правительственных учреждений, что только усугубило и без того сложную обстановку в порту, куда с каждым часом прибывали все новые и новые партии беженцев. Стоит ли говорить о том, что обратно в Новороссийск «Виолетта» уже не вернулась…

Утром 12 (25) марта в ставку главкома ВСЮР прибыл генерал Сидорин. Он был подавлен полной деморализацией Донской армии и высказал предположение, что в Крым казаки не пойдут, считая продолжение борьбы безнадежным делом. Сидорина беспокоила судьба донских офицеров (5 тыс. чел.), которым грозила смертельная опасность в случае пленения, и Деникин уверил его, что все офицеры, которые смогут добраться до Новороссийска, будут посажены на суда. Однако предположение Сидорина относительно намерений донцов оказалось неверным. Имевшие место колебания по мере приближения к Новороссийску понемногу рассеялись, и вся масса казаков бросилась к судам. Под влиянием этих настроений Сидорин обратился к ставке с требованием судов для всех частей – «в размерах явно невыполнимых, как невыполнима вообще планомерная эвакуация войск, не желающих драться, ведомых начальниками, переставшими повиноваться».[54]

Обстановка на фронте в тот день складывалась следующим образом. Корниловцам удалось отбить ряд атак противника на Верхнебаканскую и Тоннельную, однако части 8-й и 9-й советских армий овладели Крымской. 16-я кавалерийская дивизия красных, продвигавшаяся со стороны Гостогаевской, к вечеру заняла район Глебовки, откуда марковцы отошли на высоты западнее Новороссийска. Разъезды красных были замечены на линии Васильевка – Борисовка, то есть уже на ближних подступах к городу. Одновременно поднявшие «зеленое знамя» 1-й и 2-й Запорожские полки с артиллерийской батареей под командованием полковника Сухенко заняли станицу Неберджаевскую, перерезав шоссе, ведущее к морю. Совсем недавно, 25 февраля (9 марта), Сухенко совершил налет на станицу Новоминскую, где взял 350 пленных и повесил большевистский совдеп. Теперь же, очевидно желая загладить свою вину перед красными, он решил не пропустить отступающие части ВСЮР в Новороссийск.[55]

Ввиду стремительно развивавшихся событий командование ВСЮР было вынуждено скорректировать план эвакуации войск, отведя на нее два дня и одну ночь. Основную массу личного состава запасных и тыловых частей и учреждений, а также больных и раненых нужно было принять в порту Новороссийска с утра 13 (26) марта и быстро погрузить их первую партию. Во второй половине дня с обороняемых участков должны были сниматься главные силы боевых частей и соединений и тоже прибывать в порт. В 3-5 км от городских окраин они занимали свои последние позиции, которые должны были удерживаться арьергардами до тех пор, пока основная масса войск не будет эвакуирована.

Приказ об отходе к окраинам Новороссийска был отдан Кутеповым 13 (26) марта в 4.10 утра (№1648).[56] Несмотря на то, что на командира Добровольческого корпуса к этому времени была возложена оборона города, что должно было подразумевать командование всеми находившимися в районе Новороссийска частями ВСЮР, в приказе совершенно ничего не говорится об арьергардных соединениях Донской армии. Упоминается лишь 1-я Донская конная дивизия, переданная в оперативное подчинение генерала Барбовича несколькими днями ранее. Данное обстоятельство можно объяснить только тем, что к вечеру 12 (25) марта на передовой уже не оставалось донских частей. Косвенно об этом свидетельствует начальник Сводно-партизанской дивизии полковник П.К. Ясевич, чье соединение, находившееся в арьергарде Донской армии, 12 (25) марта расположилось в районе станции Гайдук, то есть в тылу Корниловской дивизии, которая только ранним утром 13 (26) марта начала отход к Новороссийску от станции Тоннельная.[57]

Выполняя приказ Кутепова, Дроздовская и Алексеевская дивизии, а также 8-я Донская дивизия генерал-майора И.Н. Коноводова, начали движение на Новороссийск через Неберджаевскую, но были остановлены засевшими там накануне восставшими кубанцами Сухенко. Под сильным обстрелом добровольцам и казакам удалось прорваться в обход Неберджаевской на ведущее к морю шоссе, однако часть артиллерии и обозов пришлось бросить.[58] Отход Корниловской дивизии вначале происходил беспрепятственно, так как красные ее не преследовали, а конные их части шли параллельно движению корниловцев. При спуске обеих сторон с горных перевалов в долину реки Цемес в районе села Мефодиевка, завязался бой, однако огнем артиллерии, бронепоездов и кораблей конница красных была рассеяна.[59]

Утром того же дня станцию Тоннельная, которая уже находилась под обстрелом красных, покинули три последних бронепоезда («Казак», «Мстислав Удалой» и «1-й Отдельный легкий»), однако далее станции Гайдук (10 км от города) они продвинуться не могли из-за разобранных путей. Команды оставили бронепоезда и пешим порядком  направились в порт, прибыв туда к 23.00, когда предназначенный для них пароход № 412 уже три часа как ушел.[60]

Появление красных частей в непосредственной близости от Новороссийска вызвало панику среди отступавших войск, которые вместе с обозами ринулись в город, где еще накануне скопились многочисленные донские и калмыцкие беженцы. Распространились слухи, что конница красных горными дорогами обошла Новороссийск с востока и заняла Геленджик. В таких условиях о правильной эвакуации нечего было и думать, и Кутепов, явившись к главнокомандующему, доложил, что моральное состояние войск таково, что ночью придется оставить город. В 14.45 Кутепов отдал по Добровольческому корпусу приказ (№1650) о порядке отхода и погрузки на суда.[61] Согласно этому приказу, отход главных сил намечался на 20 часов, а арьергардов — на 3 часа ночи. Таким образом,  изначально запланированное время эвакуации сокращалось на целый день, однако даже установленные им временные рамки оказались нарушены, и уже после обеда к порту начали подходить главные силы добровольческих частей и соединений, командирами которых, по-видимому, двигало опасение, что отведенные им суда достанутся другим. Отступление затруднялось тем, что основная шоссейная дорога, ведущая в Новороссийск, была забита беженскими обозами, артиллерией и повозками. Связь между ставкой и войсками была нарушена и едва могла поддерживаться конными ординарцами. Чтобы облегчить отход, линкор «Император Индии» периодически вел огонь по районам, прилегающим к железной и шоссейной дорогам, а также по окрестным высотам. Обстрел с моря был достаточно эффективным, и какое-то время сдерживал наступление противника.

Начальник Сводно-партизанской дивизии полковник Ясевич в своем рапорте на имя главнокомандующего указывал, что «спешная, постыдная погрузка 13 марта не вызывалась реальной обстановкой на фронте» и «при наличии хотя бы слабой попытки к управлению со стороны генерала Кутепова или Барбовича – ничего не стоило бы удержать Новороссийск еще два – три дня… К сожалению, ни генерал Кутепов, ни генерал Барбович не только не искали связи со своими частями, но даже увернулись от меня, так как ни тот, ни другой не ответили, кто у меня справа и слева и какой план действий им намечен. В результате управление из рук генерала Кутепова было передано генералу Барбовичу, который поручил все начальнику Корниловской дивизии, а последний своему командиру полка, который не желал иметь ни с кем связи и, избрав себе благую часть – движение по полотну железной дороги вместе с бронепоездами, менее всего был занят прикрытием Новороссийска с северо-запада, как значилось в директиве».[62]

Обиженный на добровольческое командование, якобы бросившее вполне боеспособную дивизию на произвол судьбы, не поставив в известность ее начальника об отходе главных сил, Ясевич на самом деле был введен в заблуждение сообщением своего начальника штаба капитана Карева (со ссылкой на начальника штаба Корниловской дивизии), что почти все корниловцы ушли на погрузку и уже снимаются последние заставы. Эта непроверенная информация стала основанием для снятия всей Сводно-партизанской дивизии с фронта и последующего обвинения командования добровольцев в обмане и предательстве, в то время как целый полк и батальон корниловцев простояли в охранении до 21.00, прикрывая отступление в порт и погрузку других частей, включая дивизию Ясевича.

Что же касается перспектив дальнейшей обороны Новороссийска, то представления Ясевича выглядят чересчур оптимистичными и не учитывают таких объективных факторов, как общая деморализация войск, перегруженность дорог и отсутствие стабильной связи. Основываясь на том, что к 14.00 на подступах к Новороссийску на занимаемом Сводно-партизанской дивизией участке находились лишь незначительные силы красных, Ясевич делает вывод, что город можно было бы удерживать еще несколько дней, но при этом он совершенно не принимает во внимание возможности подхода в течение ближайших суток и с разных направлений основных сил противника, что позволило бы ему обстреливать порт артиллерийским огнем и сорвать эвакуацию.

Согласно утверждениям представителей донского командования, фактически к вечеру 13 (26) марта на фронте находились донские части, а именно: 6-я, 8-я и Сводно-партизанская дивизии, 7-я конная бригада, в то время как у Добровольческого корпуса – только часть из Корниловской дивизии и полк дроздовцев.[63] Иную картину рисует генерал-квартирмейстер штаба главкома ВСЮР генерал Махров, который, из разговора с полковником Ясевичем, состоявшимся после прибытия Сводно-партизанской дивизии в порт, заключил, что «фронт уже покинут всеми донцами, стремившимися скорее попасть на корабли», и «на фронте продолжали сражаться только корниловцы и алексеевцы, причем последние понесли большие потери».[64]

В действительности же, после отхода в Новороссийск главных сил Добровольческого корпуса, казачьи арьергардные соединения также не стали долго задерживаться на занимаемых позициях. Узнав, что «почти вся» Корниловская дивизия ушла на погрузку, полковник Ясевич, не получив от вышестоящего командования никаких приказов, после 17.00 также увел своих партизан в порт, чтобы позаботиться об их эвакуации. По-видимому, примерно в это же время с фронта были отведены и другие перечисленные выше соединения Донской армии. Еще утром в Новороссийск ушла 1-я Донская конная дивизия генерала Дьякова, выведенная Кутеповым в резерв и с 12.00 ожидавшая погрузки у пристани цементного завода.

Для прикрытия эвакуации внешний периметр города занимали следующие части: 2-я бригада 52-й пехотной дивизии под командованием полковника князя А.А. Мещерского, сменившая на восточных подступах к Новороссийску Алексеевскую дивизию (кроме Самурского полка, оставшегося в охранении), 2-й полк и 3-й батальон 1-го полка Корниловской дивизии, прикрывавшие северо-восточные и северные окраины города, а также 3-й Дроздовский полк, занимавший оборону на западных и юго-западных окраинах. Рядом с дроздовцами, занимая участок у шоссейной дороги из Абрау-Дюрсо, находились сторожевое охранение 2-го Марковского полка и 1-я кавалерийская дивизия Барбовича. Последняя удерживала свои позиции до конца дня под прикрытием огня английских кораблей, французского крейсера «Вальдек Руссо» и одной своей батареи. Примерно в 19.00 Барбович увел дивизию в город, оставив в качестве арьергарда подчиненную ему бригаду Чеснакова (бывшая Сводная кавалерийская дивизия Донской армии), которая отправилась в порт только в 22.00 вслед за арьергардами корниловцев, самурцев и дроздовцев, получившими приказ на отход после 21.00.

Между тем, силы двух советских армий, с которыми активно взаимодействовали «зеленые», продолжали оказывать натиск на отступающие войска ВСЮР. Оперативная сводка штаба Кавказского фронта сообщает, что части 8-й армии, «встречая упорное сопротивление противника, к вечеру 26/3 достигли: части 16 кавдивизии – Глебовка (10 верст зап. Новороссийска), 1 бригада 9 дивизии движется из Раевская на Дюрсо, части 16 дивизии после ряда тяжелых боев сосредоточились [в] Борисовка (7 верст зап. Новороссийска), готовясь к ночной атаке на Новороссийск, 1 бригада 15 дивизии с кавполком 16 дивизии из Крымская двигаются на Неберджайская, другая бригада 15 дивизии после кровопролитного боя овладела Тоннельная, отрезав путь отступления трем бронепоездам противника… Части 40 дивизии сосредоточились 26/3 [в] Неберджайская». На участке 9-й армии сотня 4 кавбригады 33 дивизии «лихим налетом овладела к 14 час. Нижнебаканская, захватив несколько эшелонов со снарядами, 11 орудий, много пулеметов, массу повозок с военным имуществом и канцелярией штаба Алексеевской дивизии. [К] 15 час. 26/3 противник после упорного боя, сбитый группой Овчинникова [21-я и 33-я стрелковые дивизии, - С.Д.] на всем участке Нижнебаканская, высоты южнее Неберджайская в беспорядке отступает на Новороссийск. Передовые кавчасти группы, преследующие противника, к 19 час. 26/3 достигли хр[ебта] Маркот. Со стороны противника принимают участие части Алексеевской, Дроздовской и Корниловской дивизий, численностью 5 тысяч штыков. В бою за перевал у Неберджайская нами взято 6 орудий, до 120 пулеметов, повозки с военным имуществом, до 1000 лошадей и масса рогатого скота».[65]

К вечеру новороссийский порт и прилегающие к нему улицы представляли собой людской муравейник. Погрузка на корабли шла полным ходом. Те же чины, кто решил остаться, занимались обычным грабежом, атакуя, прежде всего, винные склады и цистерны со спиртом. По мере заполнения корабли уходили в открытое море. Ушел переоборудованный в госпитальное судно пароход «Владимир», увозя около 1000 раненых и больных. Примерно столько же взял на борт пароход «Тигр».[66] Всего же требовалось эвакуировать до 100 тыс. человек, не считая гражданских беженцев. Однако эта цифра обозначилась для командования лишь в последний день, поскольку еще накануне казаки Сидорина не выказывали желания отправляться в Крым.

Твердое намерение эвакуироваться изъявляли только чины Добровольческого корпуса, однако выделенных для них судов также не хватало, и добровольцы стали захватывать их у других силой. Однако только у тех кораблей, на которые грузились добровольцы, сохранялось некое подобие порядка. Команды от их полков прибыли в порт заблаговременно, перед проходами к судам выставив заграждения с пулеметами и часовых, не пропуская на погрузку никого, кроме своих однополчан. Когда несколько посторонних попытались проникнуть на пароход к корниловцам, их просто сбросили за борт. От подобной участи не были ограждены даже раненые, носилки с которыми в некоторых случаях также сбрасывали в воду.

В самом критическом положении находилась Донская армия, которая после провала затеи с эвакуацией с Таманского полуострова оказалась вне расчетов штаба Деникина для получения мест на кораблях. Сыграло роль и заявление Сидорина накануне, что ему потребуется всего 5000 мест для офицеров. Когда же в порт на погрузку прибыла почти вся армия, он стал требовать, чтобы эвакуировали всех, а именно до 100 тыс. чел., половину из которых составляли беженцы. Деникин предложил в ответ три варианта выхода из положения. По первому, Сидорин должен был занять ближайшие подступы к Новороссийску еще сохранявшими боеспособность частями, чтобы выиграть два дня, в течение которых могли прибыть недостающие транспорты. По второму варианту ему предлагалось лично возглавить свои части и вести их береговой дорогой на Геленджик – Туапсе, куда могли свернуть подходившие суда и направиться новые после разгрузки в крымских портах. Третий вариант заключался в том, чтобы оставаться в порту и ожидать транспортов, которые должны были прибыть в этот день и в ночь на 14 (27) марта. По словам Деникина, Сидорин остановился на последнем варианте, который, в сущности, также его не устраивал. Как бы то ни было, но принимая во внимание физическое и моральное состояние Донской армии, в сложившейся ситуации ни один из предложенных вариантов объективно не мог гарантировать спасения основной массы казаков от плена.

По настоянию Сидорина, Деникин выдал ему записку, на основании которой все приходящие суда предназначались для Донской армии. Копии этой записки были переданы командирам донских корпусов с приказанием немедленно захватывать все приходящие суда. Однако пароходов прибывало очень мало, и некоторые из них продолжали захватываться добровольцами, как, например, транспорт «Св. Николай», перехваченный Алексеевской дивизией, и пароход «Аю-Даг», первоначально обещанный донцам, но отданный для погрузки 1-й кавалерийской дивизии Барбовича.

Вопрос с «Аю-Дагом» Сидорин пытался решить с главкомом, посетив его около 17.00 вечера. Именно тогда, по словам Сидорина, Деникин, ссылаясь на Кутепова, заверил его в том, что город будет удерживаться еще и 27 марта и эвакуировать успеют всех. Когда же двумя часами спустя Сидорин снова прибыл в ставку, он узнал, что поезд Деникина пуст, и штаб уже погрузился на пароход «Цесаревич Георгий». «Возмущенный до глубины души всем происходившим, - рассказывал впоследствии Сидорин, - я отправился на пристань к генералу Деникину и решил про себя, что если не добьюсь правды, не добьюсь вполне определенного решения относительно перевозки донцов, не добьюсь чтобы их посадили, в крайнем случае, на военные суда, английские и русские, то для меня иного исхода не осталось, как застрелить Деникина, о чем я и заявил по дороге сопровождавшему меня генералу Карпову».[67]

На пристани состоялся тяжелый разговор Сидорина с Деникиным в присутствии начальника британской миссии Хольмана и генералов Романовского, Карпова и Дьякова. На вопрос Сидорина, будет ли перевезена ожидающая с 12.00 погрузки 1-я Донская конная дивизия Дьякова, главком ответил, что не может ничего гарантировать, так как донцы не желают сражаться, чтобы выиграть время. Эти слова вывели Сидорина из равновесия, и он, бросив Деникину обвинение в предательстве донцов, отдал Дьякову приказ пробиваться с дивизией и другими частями на Геленджик.[68]

Донцам все же достались транспорты «Россия» (на 4000 чел.), «Пегас», шхуна «Дунай», пароход «Барон Бек», а также частично пароходы «Цесаревич Георгий» и «Св. Николай». На последний после долгих препирательств погрузился генерал А.К. Гусельщиков со своим штабом и Гундоровским полком, оставив на берегу остальные части 3-го Донского корпуса. Попытка полковника Ясевича погрузить Сводно-партизанскую дивизию на пароход «Генерал Корнилов» окончилась неудачей: на борт вместе с Ясевичем были приняты только офицеры дивизии, которым при этом пришлось вынести град оскорблений от корниловцев.[69] Согласно другим данным, на «Генерал Корнилов» погрузился приданный Корниловской дивизии пластунский батальон, хотя 10 офицерам и 60 казакам было отказано в погрузке из-за переполненности транспорта.[70] На «Дунае» вместе с донскими правительственными учреждениями были вывезены Лейб-гвардии Казачий и частично Атаманский полки из состава 1-й Донской дивизии (всего 844 чел.).[71] В ожидании погрузки, казаки расседлывали лошадей и угоняли их в горы. Однако тем, кому посчастливилось в тот день погрузиться на суда, пришлось оставить и седла, так как места на борту катастрофически не хватало.

На «Пегасе» убыл в Крым генерал Сидорин вместе с командиром Донской запасной бригады генералом Карповым, заверив оставшихся на берегу казаков, что обязательно пришлет за ними пароходы в Новороссийск или в район Геленджика. Об этом же говорил донской атаман А.П. Богаевский, уходя на «Цесаревиче Георгии» вместе с главнокомандующим и штабом ВСЮР. После этого среди казаков появилась поговорка, - чтобы кого-нибудь успокоить, ему говорили: «Не волнуйся, брат, пароход придет, заберет…», - вспоминал донской казак хорунжий Е.Ф. Кочетов.[72]

Сидорин действительно попытался выполнить свое обещание, но к вечеру 14 (27) марта отправлять транспорты было уже некуда. Всего из Новороссийска удалось эвакуировать более 10 тыс. безлошадных и в основном безоружных донцов. Были эвакуированы штабы Донской армии, 1-го, 2-го и 3-го Донских корпусов с тыловыми и некоторыми строевыми частями, однако из строевых соединений лишь одна Донская запасная бригада (сформированная из личного состава двух военных училищ и отдельных подразделений при штабе армии) была вывезена в полном составе. Из частей 3-го Кубанского корпуса удалось погрузить на пароход «Дооб» только остатки 2-го Запорожского и 2-го Уманского полков (всего около 500 чел.) вместе с командиром корпуса генералом С.М. Топорковым.[73]

Для эвакуации были использованы все возможные средства. Большая баржа, принявшая на борт несколько сот человек, была выведена на рейд одним из пароходов; речная канонерская лодка К-15 взяла на борт 300 казаков и ушла в Феодосию. Последними уходили войсковые транспорты. В 23.00 ушла «Маргарита» с Марковской дивизией (900 чел.), Сибирским батальоном и несколькими мелкими частями. Большая часть Корниловской дивизии (2000 чел.) погрузилась на пароход «Генерал Корнилов», который, дождавшись прибытия арьергардного батальона, отошел позже. Дроздовская дивизия без 3-го полка и часть алексеевцев (всего до 2000 чел.) ушли на транспорте «Екатеринодар» около 8.00 утра 14 (27) марта. Для эвакуации двух кавалерийских бригад (бывших дивизий), которые не входили в первоначальный расчет, остался лишь небольшой пароход «Аю-Даг». Прибывшая первой на пристань бригада Барбовича заняла все места на этом судне, в то время как из бригады Чеснакова на него смогло втиснуться не более 200 человек. Уже после рассвета под огнем красных отошел транспорт «Св. Николай», на котором эвакуировалась большая часть Алексеевской дивизии, ожидая отходивший одним из последних Самурский полк.[74] На этот же пароход полковник В.В. Манштейн пытался погрузить остатки своего 3-го Дроздовского полка, однако свободных мест на борту уже не оставалось.

Вечером 13 (26) марта генерал Деникин с начальником штаба генералом Романовским и штабом ВСЮР погрузился на вспомогательный крейсер «Цесаревич Георгий». Здесь же разместился штаб Донской армии и донской атаман с правительством и аппаратом чиновников, отряд охраны и команды двух бронепоездов. В полночь на «Цесаревич Георгий» явился начальник эвакуационной комиссии генерал Вязьмитинов, которому забыли отвести каюту и он разместился в каюте генерала Махрова на расстеленном на полу матрасе.[75]

Ходили слухи о готовящемся покушении на Деникина, и когда погрузка еще не была закончена, на пристань, где стоял «Цесаревич Георгий» пришел офицерский отряд, командир которого заявил, что желает видеть главнокомандующего. Опасаясь недоброго, командир корабля капитан 2-го ранга М.В. Домбровский посоветовал Деникину перейти с другого борта на эсминец «Капитан Сакен», что тот и сделал, взяв с собой Романовского и нескольких офицеров из своего штаба. Эсминец тотчас же отошел и встал на якорь в отдалении. «Можно считать, что с этого момента верховное командование распалось, и какое-либо руководство эвакуацией перестало существовать», - пишет историк Белого флота П.А. Варнек.[76] Однако генерал Махров свидетельствует, что Деникин отнюдь не устранился от руководства эвакуацией и отдавал свои последние распоряжения, объезжая побережье.[77]

К этому времени на берегу еще оставалось множество офицеров и солдат, которым не хватило мест на транспортах. Весь район порта был запружен брошенными повозками, автомобилями, орудиями и танками, а также тысячами лошадей. На восточной его стороне находилась многотысячная толпа главным образом казаков, а также беженцев с женщинами и детьми, с подводами, груженными всяким скарбом. Здесь же стоял целый табор калмыков с верблюдами. Эта толпа в большинстве своем пассивно ожидала своей участи, многие женщины плакали. Некоторые отчаявшиеся офицеры, предпочитая плену смерть, стрелялись. Более энергичные разыскивали в порту шлюпки и маленькие катера и на них, иногда без весел, гребя лишь досками и руками, выходили на внешний рейд, где их подбирали эсминцы.[78] Кое-кто пытался добраться до кораблей вплавь.

 Эвакуация из Новороссийского порта продолжалась еще и утром 14 (27) марта, когда было снято с пристани более 1000 человек. На рассвете «Капитан Сакен» по приказу находившегося на его борту Деникина направился в порт, чтобы принять на борт не менее 80 мариупольских гусар из состава бригады Чеснакова и гражданских лиц. Затем он взял на буксир баржу с несколькими сотнями казаков и вывел ее в море на безопасное расстояние. После этого главнокомандующий и сопровождавшие его офицеры вернулись на «Цесаревич Георгий». К спасению людей подключились и другие русские и иностранные боевые корабли. Эсминец «Пылкий» с генералом Кутеповым на борту, пересадив часть своих пассажиров на британский дредноут, также направился в порт. Когда он швартовался у мола, на склонах гор появились красноармейцы, и он открыл по ним огонь. Французская канонерская лодка «Дюшаффо» тоже подошла к молу и, взяв 190 человек, направилась в Феодосию. Эсминец «Беспокойный» огнем прикрывал погрузку и одновременно сам принимал на борт бегущих к нему со всех сторон людей. Подводная лодка «Утка» из своих двух 75-мм орудий вела огонь по красной батарее, которая начала обстрел порта.[79]

Драматичный момент произошел около 9.00, когда французский эсминец «Ансень Ру» с генералом Манженом на борту, приняв на палубу людей, собирался отойти от мола, но из-за аварии в машине не смог дать ход. К этому моменту красные части уже вышли к порту со стороны вокзала и открыли пулеметный огонь с пристаней. Уже отошедший от мола эсминец «Пылкий», видя беспомощное положение француза, вернулся назад и взял его на буксир. Одновременно ведя огонь по неприятельским пулеметам и по возобновившей стрельбу батарее, он вывел «Ансень Ру» на рейд и подвел его к французскому крейсеру.[80]

Новороссийск пал 14 (27) марта в 11.00 утра. Сцену сдачи оставшихся на берегу запечатлел в своих воспоминаниях казак Е.Ф. Кочетов. Ожидая прихода красных, казаки бросали в море ценности, документы, погоны, часы, револьверы, боевые награды. Утром у пристани появился немногочисленный конный разъезд. Командир прокричал: «Товарищи, не стреляйте! Товарищи, война кончилась!» Сопротивления никто уже не оказывал, - люди испуганно озирались, ища, куда бы скрыться. Какой-то офицер на коне зарубил одного из всадников и ускакал, преследуемый выстрелами. Красный разъезд ничего не предпринимал и оставался на месте, ожидая подхода главных сил, которые и пленили казаков. Пленные были тут же ограблены победителями, отобравшими то немногое, что у них еще оставалось, включая обмундирование и обувь. Вскоре последовала команда уходить с пристани. О массовых расстрелах и убийствах пленных после взятия Новороссийска не сообщается, однако отдельные эксцессы все же происходили. Сам Кочетов был свидетелем того, как красные кавалеристы порубили группу из 30 калмыков.[81]

В отведенном месте пленных разбили на группы и развели по красным частям для их пополнения. Многие находили среди красных своих бывших сослуживцев, кто сдался раньше, и стремились попасть в их подразделения. Советское командование шло навстречу таким пожеланиям. Потом всем разрешили идти в горы и искать лошадей. Отдельные группы казаков, ушедшие в горы накануне и скрывавшиеся неподалеку, прислали в Новороссийск своего представителя, чтобы узнать, как к ним отнесутся, если они тоже сдадутся. Красные их заверили, что они будут прощены. Спустившихся с гор казаков красноармейцы тут же окружили, отобрали все личные вещи и оружие, некоторых раздели до белья.

Бегство буржуазии из Новороссийска.

И.А. Владимиров, 1926 г.

Всех сдавшихся влили в части занявших Новороссийск советских дивизий, понесших большие потери в боях и из-за эпидемии тифа. Например, кавалерийский дивизион 2-й бригады 21-й Пермской стрелковой дивизии был целиком составлен из казаков 2-й Донской конной дивизии, в 184-м стрелковом полку – больше половины состава, а 185-м – весь состав за небольшим исключением был представлен бывшими солдатами ВСЮР.[82] Кроме того, 27 марта (н. ст.) в Новороссийске в соответствии с приказом командующего 9-й армии была сформирована кавалерийская дивизия Г.М. Екимова, в состав которой, помимо кавалерийского полка 21-й стрелковой дивизии (переименованного в Сибирский) и Закубанского конного полка из повстанцев-пилюковцев, вошли под своими старыми номерами четыре полка 1-й Конной дивизии 3-го Кубанского корпуса (1-й и 2-й Уманские, 1-й и 2-й Запорожские), а также три сводных донских полка и три донских батареи.[83]

Взятие красными Новороссийска было отражено в оперативных сводках Кавказского фронта следующим образом: «8-я армия… 27/3 части 16 дивизии после упорнейших боев на линии Борисовка, Мефодиевка овладели северной окраиной Новороссийска… В город вслед за 16-й дивизией вошли 16-я кавдивизия, 15-я и 9-я стрелковые дивизии. Частями армии захвачено свыше десяти тысяч пленных и много другого военного имущества…»[84] «9-я армия. Новороссийск… был занят сегодня лихим налетом кавдивизии Екимова (которой на момент взятия города формально еще не существовало, - С.Д.)... Около 9 часов [в] город вошли пять дивизий 8-й армии. Крупные кавчасти противника отошли к побережью на Кабардинка. Пехотные части, большая часть офицерства погрузилась и уехала [в] Крым… При занятии Новороссийска захвачена большая военная добыча, несколько десятков тысяч пленных, тысячи офицеров, шесть бронепоездов, десять танков, не менее десяти бронеавтомобилей, около 100 орудий, масса пулеметов, склад со снарядами и другие трофеи, учет коих производится. На нашу сторону перешли [в] целом составе 28 и 51 Донские полки, Черкасский конный полк, инспекция артиллерии 8-й Донской дивизии с 8 орудиями».[85]

Утром 14 (27) марта остатки войск ВСЮР общей численностью до 15 тыс. человек, не успевшие или не пожелавшие эвакуироваться, двинулись на юг в направлении Геленджика. Среди отступавших наиболее многочисленными были части 1-й Донской конной дивизии генерала В.А. Дьякова (без Лейб-гвардии Казачьего полка), 2-го и 3-го Донских корпусов (остатки 4-й конной, 6-й, 8-й и Сводно-партизанской дивизий, 7-й конной бригады), остатки 1-й Конной (кубанской) дивизии, 2-й бригады 52-й пехотной дивизии под командованием полковника князя А.А. Мещерского и 3-го Дроздовского полка во главе с полковником В.В. Манштейном, Черноморский конный полк (300 чел.) и Черкесский полк полковника К.К. Улагая (700 чел.). Помимо организованных частей здесь находились также отдельные мелкие группы (в том числе из корниловцев и алексеевцев), множество одиночных солдат и офицеров, а также беженцы.[86]

Предполагалось, сбив находившийся в Кабардинке (19 км от Новороссийска) заслон «зеленых», пробиться к Геленджику, где занять круговую оборону и ожидать корабли, чтобы эвакуировать хотя бы часть группы. Морское командование также рассматривало такой вариант эвакуации. Основной расчет был на мелководные суда, предназначавшиеся для вывоза войск с Таманского полуострова. Так как она не состоялась, высвободившиеся суда было решено направить к Геленджику, где они должны были снимать людей с побережья и перевозить их на крупные транспорты. Ожидался приход из Константинополя парохода «Колыма», а из Севастополя – транспорта «Рион». Кроме того, новые рейсы могли сделать суда, разгружавшиеся в Феодосии. На помощь должен был также подойти только что возвращенный англичанами эсминец «Дерзкий».

У Кабардинки авангард колонны столкнулся с противником, однако это были не только «зеленые», но и отряд красноармейцев, подошедший горами со стороны станицы Шапсугской. После того, как красные, соглашаясь на беспрепятственный проход колонны, поставили условием сдать все оружие, на совещании старших начальников было принято решение пробиваться с боем. Главная роль отводилась черкесам Улагая, поддержать которых должна была пехота князя Мещерского. Эта попытка оказалась неудачной. Черкесы добились лишь частичного успеха, в то время как пехота их не поддержала, - мобилизованные солдаты, узнав о предстоящей атаке, ночью разбежались. Положение еще можно было спасти благодаря отважным действиям офицерской роты дроздовцев, а также атаманцев и калмыков из дивизии Дьякова, но в этот момент к берегу подошел французский эсминец «Алжерьен», командир которого, не разобравшись в том, что происходит на берегу, решил снять с пристани хотя бы часть людей.

Увидев приближающиеся к берегу шлюпки с эсминца, атакующие бросили поле боя и ринулись к пристани. Огромная масса людей и лошадей сгрудилась на совершенно неприспособленном для этого ветхом причале, деревянные опоры которого не выдержали и рухнули. При этом погибли немногие, но все вещи находившихся на причале людей пошли на дно. Обезумевшие люди бросились к лодкам вплавь, некоторые даже на лошадях. Не ожидавшие ничего подобного французы стали отбиваться от лезущих со всех сторон на шлюпки людей веслами и даже пустили в ход оружие. Когда порядок был восстановлен, французы увезли небольшую часть находившихся в колонне людей – в основном раненых, медперсонал и беженцев, отказавшись брать боеспособных. Согласно другим данным, погрузить удалось до 900 человек (300 из Черноморского конного полка, 200 дроздовцев и 400 солдат и офицеров других частей). Эвакуация производилась до 17.00 под прикрытием огня французского крейсера «Жюль Мишле». Из высших чинов были эвакуированы донские генералы Дьяков, Хрипунов и Упорников, полковники Жиров и Слюсарев (все из 1-й Донской конной дивизии), а также командир 3-го Дроздовского полка полковник Манштейн.[87]

На ночном совещании начальников колонны было принято решение – оставить раненых на попечение местных жителей, бросить обоз и обойти Кабардинку горными тропами. Однако этот путь не предвещал ничего хорошего, так как в станице Шапсугской, в район которой колонна вышла на следующий день, уже находились крупные силы Красной Армии Черноморья. Начались переговоры, в ходе которых часть войск согласилась сдаться без боя. Остальные по горам стали обходить станицу, держа направление на Туапсе. Вскоре они столкнулись с новыми сильными отрядами «красно-зеленых», и после нескольких стычек с ними колонна разделилась на несколько отрядов. Часть из них ушла в горы и через некоторое время присоединилась к «бело-зеленым» отрядам генерала М.А. Фостикова. Другие вышли на побережье в районе Туапсе. Оперативная сводка Кавказского фронта от 28 марта (н. ст.) сообщала, что «главные силы противника около 15 000 сабель, отступившие из Новороссийска по побережью на  Кабардинка, Геленджик, большей частью взяты в плен частями 33 дивизии, вышедшей на Кабардинка и 23 дивизии, 1 и 3 бригадами вышедшей к Геленджик».[88]

Три дня спустя к побережью в районе Кабардинки по настоянию Сидорина подходил эсминец «Капитан Сакен» с генералом Дьяковым на борту для розыска оставшихся на берегу людей. Ему удалось подобрать 28 раненых (в основном из 3-го Дроздовского полка) и сестру милосердия, прятавшихся под маяком Пенай со времени оставления Новороссийска. Однако попытке принять на борт всех людей, находившихся у маяка, помешал сильный пулеметный огонь, открытый с берега красными. В результате большинство раненых отказалось покинуть свое укрытие даже после того, как метким огнем с эсминца был уничтожен один из большевистских пулеметов.[89] Такова была завершающая точка в истории новороссийской эвакуации.

Все суда с эвакуированными войсками и беженцами благополучно достигли мест назначения – портов Крыма, Греции, Болгарии и Турции, за исключением парохода «Колхида», который по дороге в Варну получил пробоину и затонул, однако все находившиеся на его борту члены семей военнослужащих были спасены.[90] Всего в ходе эвакуации из Новороссийска удалось вывезти в Крым около 35 тыс. офицеров, солдат и казаков (в том числе 25 тыс. добровольцев и 10 тыс. донцов), основную массу которых составлял личный состав тыловых частей и учреждений.[91] По данным на конец марта (ст. ст.), численность донских частей, находившихся в Крыму, составляла 13 тыс. чел.[92], не считая раненых, но включая контингенты, вывезенные из Туапсе. Однако эти части почти не имели оружия: на 10 172 чел., составлявших к 15(28) апреля вновь сформированные 2-ю и 3-ю дивизии, а также Учебную бригаду Донского корпуса, приходилось всего 1030 офицеров, 1457 вооруженных казаков и 37 пулеметов.[93]